В 89 году, когда Шираки начали переучивать на Су-24 нас с Димой отправили перегнать на завод последнюю пару раздолбанных Су-17. Прямого паровозного пути обратно из Белоруссии в Грузию не существовало. Только через Краснодар. И мы с Митькой, ясный хрен, в Краснодаре слегка тормознулись. На 5 деньков. Тем более что по документам у нас в запасе был ещё целый месяц. Димка мотнулся в Ейск, а я у родителей в Краснодаре.
Когда прибыли в Шираки, после успешно выполненного задания, командир полка Лоэмаа пришёл в ярость. Непереносно ему стало, что лётчики 5 лишних дней дома побывали. Влупил он нам служебному несоответствию «за опоздание из командировки» и дальше начал гнобить согласно дисциплинарного и партийного устава. Заседания там всякие, суды чести и т.п. На тот момент в этом не было ничего удивительного. Лоэмаа ненавидел своих лётчиков как Чикатило род человеческий, поэтому срал всем будто в последний раз. Хоту, судя по тому, что впоследствии он стал представителем НАТО в Эстонии – может зря я на человека? Может это у него, как говорится – ничего личного.
Но мне, собственно, служебное несоответствие было до лампочки. Я майора уже получил. А Митька был покамест капитан. Да и наказывать его вообще не имели права, поскольку отвечает за всё старший группы, то есть я, согласно того же устава. Не говоря уже о том, что по командировочным удостоверениям мы прибыли из командировки намного раньше. Это если уж так, совсем по букве закона.
Вот тогда-то Миться и нахреначил на Лоэмуу в трибунал. Такое было впервые и вообще невидано, неслыхано. Паника поднялась страшная. Руководящие товарищи наперебой к Митьке ходили: отступись, мол, не видишь с кем дело имеешь? Но Димка из трибунала ничего не забрал.
А в трибунале всё по букве закона. Поэтому как трибунал не выкручивался, помочь Лоэме ничем не мог. Написал конечно херню, мол, надо бы доразобраться, доисследовать, а вот как бы сразу так мы точно не знаем. Но Лоэминому самолюбию был нанесён удар страшной силы. Он лично поехал командующему авиации на Митьку жаловаться. А тот тоже скотиной приличной оказался, что впоследствии, при выводе войск из Закавказья раскрылось в полной красе и многообразии.
Приезжает к нам в Шираки сам начальник отдела кадров всея ВВС Закавказья полковник Соларев, садит Митьку напротив и выдвигает ему ультиматум в три варианта: 1) либо Митька сейчас же у Лоэмы прощения просит; 2) либо Митька пишет рапорт на увольнение по сокращению штатов; 3) либо Митька будет изгнан из рядов Вооружённых Сил, как опорочивший высокое звание офицера. И тогда Димке ни пенсии, ни льгот и вообще ничего. Митька конечно спросил, чего он там наопорачивал. На что Соларев сказал, что про это насрать. Сказал, что даёт слово офицера – он сумеет придумать, как и чем Митька испорочился. Видать по мнению кадровика честь офицерская как раз для таких случаев и была придумана. И ещё многозначительно добавил: командующий в курсе!
Просить прощение у Лоэмы Митька наотрез отказался. А потом посмотрел в искрящиеся честью офицерские глаза Соларева и понял, то, что рассказывали до этого про плеть и обух чистейшая правда. Понял, что пустят эти служители чести всё, что он налетал, навоевал коту под хвост. А их за это ещё и похвалят.
Вот так Димка и подмахнул рапорт по сокращению штатов. Благо тот уже у Соларева заготовлен был. А летать-то Димке хотелось. Есть ещё такие среди нас – ты их в дверь, а они в окно.
К чему я это вспомнил? Да ни к чему особо. Просто вспомнилось, как уничтожался замечательный, дружный боевой полк, в котором прошли лучшие годы жизни. Вспомнились боевые, настоящие друзья, за которых и жизнь было отдать не жалко, одним из которых и был Дмитрий Елизаров.