Тот клятый год мне был как много лет.
Я иногда сползал с больничной койки,
Сгребал свои обломки и осколки
И свой реконструировал скелет.
Я крал себя у чутких медсестёр,
Ноздрями чуя острый запах воли,
И убегал к двухлетней внучке Оле – Туда, на жизнью пахнущий простор.
Мы с Олей отправлялись в детский парк, Садились на любимые качели,
Глушили сок, мороженное ели, Глазели на гуляющих собак.
Аттракционов было пруд пруди, Но день сгорал, и солнце остывало,
И Оля уставала, отставала И тихо ныла: "Деда, погоди..." Оставив день воскресный позади,
Я возвращался в стен больничных гости,
Но и в палате слышал Олин голос: "Дай руку, деда; деда, погоди…"
И я годил, годил, сколь было сил… А на соседних койках не годили,
Хирели, сохли, чахли, уходили – Никто их погодить не попросил…
Когда я чую жжение в груди, Я вижу, как с другого края поля
Ко мне несётся маленькая Оля С истошным криком: "Дедааа, погоди!"
И я гожу, я всё ещё гожу И, кажется, стерплю любую муку,
Пока ещё ту крохотную руку В своей измученной руке держу…