Автор Тема: O лётчиках-штрафниках  (Прочитано 490730 раз)

0 Пользователей и 4 Гостей просматривают эту тему.

николай

  • Гость
Re: O лётчиках-штрафниках
« Ответ #885 : 19 Февраля 2011, 16:14 »
Саше:
Спасибо за предложение (по рукопожатию).
Совмещу приятное с полезным. %33
Схожу в  выходной с женой зоосад, загляну в зимнюю вольеру с приматами, с протягиванием руки  сперва на них потренируюсь. а она пофоткает.
Если фото получатся и обойдусь без покУсов-размещу. %4 %4
« Крайнее редактирование: 19 Февраля 2011, 16:30 от Николай »

николай

  • Гость
Re: O лётчиках-штрафниках
« Ответ #886 : 19 Февраля 2011, 16:36 »
"Идя навстречу пожеланиям трудящихся":
Отец погиб  в 1952 г. в ходе ликвидации бандформирования.
иные деяния этой структуры мне мало интересны.
Дедушка воспитывал.
А что выросло-то выросло... :)

николай

  • Гость
Re: O лётчиках-штрафниках
« Ответ #887 : 19 Февраля 2011, 16:45 »
Матэусу:
В следующий визит с компом жду кулёк ирисок.
Или просто так приезжай, чем запить -найду %3 %3 %3

николай

  • Гость
Re: O лётчиках-штрафниках
« Ответ #888 : 19 Февраля 2011, 17:07 »
А я и дал на выбор: либо причину-либо повод... %6
А если серьезно-напиши в личку- как разогнал системник,
У меня сейчас-на 4-х ядернике AMD Fenom... %13

Оффлайн Правдолюб

  • Форумчанин
  • ****
  • Сообщений: 667
  • Пол: Мужской
    • Герои страны
    • E-mail
И это форум Ейского училища?
« Ответ #889 : 19 Февраля 2011, 22:22 »
Дударю
Нет, это-не пикировка,  просто иногда надо хотя бы один раз повести диалог так, чтобы у любого читающего материал этой ветки сформировалось мнение о внутреннем мире человека, называющего себя историком. 
Хотя для пациентов закрытых медицинских учреждений, где ему прямое место с учётом состояния психики, это далеко не высший титул.
Там как правило-цари. императоры, полководцы (наполеон котируется) боги из различных религиозных конфессий…
Поэтому людей может сложиться обманчивое представление, что у этого существа   история-призвание . а не клиника…
Последние события это проявили в полной мере.
Апофеоз-ещё статья не вышла-а уже «не то написано».
Мне например он навязывает свои взгляды на те или иные события, потом  пытается выдать свои-же посылы за моё мнение…
Не отрицаю, что взорвался в связи с хулой на Героя Советского Союза, ну так это действительно «виртуальная некрофилия в сочетании с маниакальным психозом».
То, что боится озвучить своё отношение к уже давно засвеченным убийцам собственного народа-проявляет, под кого лёг и чьей пайки боится лишиться.
На сайт Комсомолки-и туда, как в вагину пальцем, слазил, желающие думаю уже читали.
И напоследок: что общего у наркоманов, алкоголиков и психически больных?-они всегда считают себя здоровыми и не признают наличие заболевания.
А при отсутствии или несвоевременности лечения-возможна  определённая  угроза для окружающих.
Поживём-увидим…

Ну вот, пока писал-опять нарисовалось…
Какие-то лучи славы (хотя можно констатировать на наличие устойчивых зрительных галлюцинаций)…
Разместил-то  всего лишь некролог, да и то из газет, на меня-опять в полном смысле этого слова психическая атака…
Остаётся только констатировать очередное обострение…
Боже мой! И это сайт прославленного Ейского училища, которое когда-то закончил мой дед? Кстати, мой родной дед (в отличие от Николая)... И все с интересом читают эти помои и считают это нормальным? Или все молчат, чтобы и на них не пролились такие помои из его хавала? Да, далеко зайдёт форум с такими людьми, как Николай!

Оффлайн Влaдимир

Re: И это форум Ейского училища?
« Ответ #890 : 19 Февраля 2011, 22:33 »
Боже мой! И это сайт прославленного Ейского училища, которое когда-то закончил мой дед? Кстати, мой родной дед (в отличие от Николая)... И все с интересом читают эти помои и считают это нормальным? Или все молчат, чтобы и на них не пролились такие помои из его хавала? Да, далеко зайдёт форум с такими людьми, как Николай!

Николай нормальнай мужик со своим сформировавшимся мнением. Также как и у Вас, Андрей, есть свое мнение. Я считаю, что оба мнения достойны уважения. Спор заходит в тупик, т.к. не слышите друг друга и не внимаете просьбам о  его прекращении.
 
Объявляю таймаут на ветке.

николай

  • Гость
Своё место в истории авиации он занял...
« Ответ #891 : 22 Февраля 2011, 15:32 »
Всем привет!
Размещаю пока здесь статью о И.Е.Фёдорове в сегодняшней Комсомолке.
Кому интересны прилагаемые к статье фотографии (в том числе послужной список из военного билета, где чётко на писано, что он КОМАНДОВАЛ штрафниками)-по ссылке на сайт!
Когда будет снят «карантин»-перенесу  на ветку штрафников.


http://www.kp.ru/daily/25642/805843/
23 февраля - День защитника Отечества: Как воевали советские летчики-штрафники 
Валерий ВОЛОДЧЕНКО.


Этот рассказ мы заранее планировали опубликовать к 23 февраля. Дело в том, что наш герой родился именно в День защитника Отечества. Мы хотели поздравить и его, и всех, кто защищает и защищал нашу Родину. Но, увы, до своего 97-летия Герой Советского Союза, легендарный командир летчиков-штрафников Иван Евграфович Федоров не дожил одиннадцати дней, он умер 12 февраля 2011 года.

В годы Великой Отечественной войны Иван Федоров был командиром уникального в мировой военной истории подразделения - группы летчиков-штрафников. За выдающиеся фронтовые заслуги неоднократно представлялся к званию Героя Советского Союза, но Золотую Звезду получил только в марте 1948 года по личному указанию Сталина - «за испытание и освоение новой военной техники и проявленные при этом мужество и героизм». …Секретное сообщение (от 26 мая 1941 года!) начальника разведывательного управления Генерального штаба Красной Армии генерал-лейтенанта Голикова на имя народного комиссара авиационной промышленности СССР Шахурина пышет негодованием: «Кроме того, имеются сведения, что полигона для стрельб на заводе нет. Стреляют где попало, даже по козам. Тов. Федоров летал между заводских труб, низко над домами и в неположенной форме одежды…»

- Меня всю жизнь считали нарушителем и хулиганом, - объяснил мне Герой Советского Союза И. Е. Федоров. - Не раз понижали в званиях, выгоняли, сажали под арест, но, слава богу, крыльев не лишали…



Когда Громов грянул

Впервые об Иване Федорове мне рассказал другой выдающийся наш летчик - Михаил Михайлович Громов. С ним я познакомился в середине восьмидесятых годов прошлого теперь уже века. Герой Советского Союза генерал-полковник авиации Громов увлеченно работал над рукописью своих мемуаров. Увы, о своем фронтовом подчиненном Иване Федорове и летчиках-штрафниках даже Громов в открытой печати поведать тогда не мог: цензура, соображения секретности. И я, занеся фамилию штрафного летчика в журналистский блокнот, на многие годы забыл об этой «нецензурной» записи. А события были удивительные…

С первых же дней Великой Отечественной войны летчик-испытатель Иван Федоров стал забрасывать все мыслимые инстанции требованиями об отправке на передовую. Настойчивые его рапорты оставались без ответа. Впрочем, иного и быть не могло: на авиазаводе в Горьком он ставил на крыло новые самолеты, которые после обкатки сразу улетали на боевые позиции. «Броня от фронта» была непробиваемой. И однажды он решился на отчаянный шаг. Подняв в воздух новенький истребитель, взял курс на запад.

М. Громов (в 1942 году - командующий Третьей воздушной армией Калининского фронта): «На фронтовом аэродроме ЧП - неопознанный самолет!» А Ванька глушит моторы, счастливая улыбка до ушей: «Товарищ генерал! Летчик-испытатель Федоров прибыл в ваше распоряжение…»

- Особисты вполне могли расстрелять меня за угон самолета и «дезертирство» с авиазавода, - прокомментировал мою давнюю журналистскую запись Иван Евграфович. - Но спас Громов.

Тогда Иван Федоров, конечно, не знал, что спас его, объективно говоря, не Громов, а сам Иосиф Сталин! Вернее, знаменитый и беспощадный сталинский приказ № 227 от 28 июля 1942 года, который однозначно потребовал: ни шагу назад! Приказ детально определил: «Сформировать в пределах фронта  от  одного  до  трех  штрафных  батальонов… В пределах каждой армии от 5 до 10 штрафных рот… чтобы в более трудных условиях искупили свою вину кровью».



До сих пор самым весомым аргументом опровергателей «летающего штрафбата» является такой: как же они дрались «без присмотра», почему не улетали к немцам? Да потому!

Михаил Громов ответственность за летчиков-штрафников на себя взял и собственной головой рискнул. Через два месяца отчаянных боев командующий Калининским фронтом Конев вызвал Ивана и приказал: «Пиши отчет, предлагай, что делать со штрафниками». И Федоров четверых своих летчиков предложил представить к званию Героя Советского Союза, остальных - к другим высоким правительственным наградам и очередным воинским званиям. И всех немедленно отпустить по родным полкам.

После войны летчик-испытатель Федоров работал в КБ Лавочкина. Начиналась эра реактивной авиации. Испытывая новейшие самолеты, Федоров попутно установил несколько десятков  рекордов.

Сталин с уважением и симпатией относился к Лавочкину, чем тот и воспользовался при встрече. «Это, Иосиф Виссарионович, наш шеф-пилот, - подтолкнул он к вождю Ивана. - Фронтовик. Неоднократно представлялся к званию Героя…» Сталин задумался, с интересом буравя Федорова своим тяжелым взглядом, попыхал трубкой. Потом пообещал: «Разберемся!» Так в марте 1948 года Иван Федоров получил давно заслуженную  награду - Золотую Звезду Героя.

Засекреченный Герой

Многие годы Иван Федоров был абсолютным  секретоносителем. Официальное о нем упоминание случилось только в перестроечные времена: в 1988 году его имя впервые появилось в открытой печати - в биографическом словаре «Герои Советского Союза». В официальном издании были перечислены, например, его награды - ордена Ленина, Красного Знамени, Александра Невского, Отечественной войны I и II степеней, Красной Звезды и т. д., при этом как-то туманно и обтекаемо говорилось о количестве сбитых самолетов врага. Почему? Да потому, что по количеству  уничтоженных  во  время войны вражеских самолетов И. Федоров значительно превзошел наших самых прославленных воздушных асов. И при личной с ним встрече я не мог не задать прямого вопроса: сколько сбил?

Иван Евграфович ответил буднично: «134 самолета. Шесть из них - таранил. Это за все военные конфликты…» Для сравнения: на официальном победном счету известнейшего воздушного аса, трижды Героя Советского Союза Александра Покрышкина 59 сбитых фашистских самолетов, трижды Герой Советского Союза Иван Кожедуб уничтожил 62 самолета.


- И Кожедуб, и Покрышкин - выдающиеся герои, - сказал Иван Евграфович. - Но на фронте много отважных ребят было. Знаю летчиков, которые и по десятку самолетов за один бой сбивали. Ни в одной армии мира нет таких показателей…

Серое словечко «показатели» в нашем разговоре возникло не случайно. Дело в том, что «социалистический учет» у советских летчиков был организован чрезвычайно жестко и ему сопутствовали совсем непростые условия. У немцев хватало доклада пилота, чтобы его победа в воздушном бою была признана и отмечена. Личные показания наших летчиков в расчет не принимались. Исключительно «подтверждение с земли» имело документальное значение.

- Надо было ехать на место боя, искать, доказывать, - вспоминает о процедуре «учета» Федоров. - Добирается туда комендантская команда, а пехота говорит: это мы сбили. У зенитчиков, артиллеристов - свои претензии. Никто не дает необходимую справку. В контакт входили и добивались доброго расположения традиционным российским способом - вынимали бутылку спирта…

- А спирта, если честно, было жалко, - признался, смеясь, Иван Евграфович.

Сегодняшние недоброжелатели Федорова соглашаются признать, словно на рынке торгуясь, «до семнадцати» его личных боевых побед. Пусть эта цифра останется на совести тыловых счетоводов. Ведь даже в английских источниках (например, в энциклопедии «Асы Сталина») другой приведен счет: по версии англичан, в годы Великой Отечественной войны Иван Федоров уничтожил 49 самолетов врага лично и 47 - в группе.

К этой «бухгалтерии» Иван Федоров всегда был равнодушен, а сенсационную цифру сбитых им самолетов врага назвал мне совершенно мимоходом: ты спросил, я ответил. Дважды Герой Советского Союза генерал-лейтенант авиации Виталий Попков (прототип  Маэстро из культового фильма «В бой идут одни «старики»), который в официальной иерархии самых результативных советских летчиков   Великой  Отечественной войны значится на четвертом - после Кожедуба, Покрышкина и Евстигнеева - месте, никогда не скрывал, что считает себя учеником Ивана Евграфовича Федорова: «Любой бой я сразу переводил на «вертикаль», чему научил меня  виртуозный летчик-истребитель Иван Федоров...»

Стыдная история

Первые мои журналистские публикации о командире группы летчиков-штрафников состоялись в год 60-летия Победы. И были они написаны со слов Михаила Громова и самого Ивана Федорова. Тем не менее газетный рассказ о «живой встрече» с командиром летчиков-штрафников был замечен на самом верху. Журналисты самых разных изданий стали добиваться у героя «эксклюзивных интервью». Возможно, все эти обстоятельства и послужили началом уже другой, стыдной истории… В редакции центральных газет, на телевидение вдруг стали приходить «протестующие письма», которые можно было бы объяснить обыкновенной человеческой завистью и не обращать на них внимания, но уж больно громкие фамилии стояли под «опровержениями». Я не буду сегодня вспоминать эти фамилии, скажу только, что отцы возмущенных «подписантов» были в свое время кремлевскими вельможами-небожителями и сталинскими приближенными. Претензия сводилась к тому, что летчиков-штрафников не было, потому что не было никогда!

И пришлось мне несколько лет заниматься «архивными изысканиями». Наша история - самая таинственная в мире, и многие грифы секретности, наштампованные еще бериевскими сотрудниками, продолжают оставаться действующими… Легче всего оказалось подтвердить авиационные рекорды. Приведу самую последнюю строку из представления И. Е. Федорова к званию Героя Советского Союза: «В конце 1947 года на совершенно новой схеме самолета получил наивысшие в СССР скорости». Ниже подпись: главный конструктор Лавочкин.

В конце концов я добрался и до наградного листа, подписанного зимой 1943 года генерал-майором авиации Ерлыкиным и генерал-лейтенантом авиации Руденко. Цитирую с некоторыми сокращениями: «Федоров И. Е. - участник Отечественной войны с 27.7.42 г. на Калининском, Ленинградском и Центральном фронтах.

За этот период времени участвовал в боях на Калининском фронте в должности старшего инспектора по технике пилотирования 3-й воздушной армии и по совместительству командовал отрядом управления, а затем ГРУППОЙ ШТРАФНИКОВ (выделено мною. - В. В.) летного состава».

А вот свидетельство из другого наградного листа, подписанного в октябре 1944 года полковником Додоновым и генерал-лейтенантом авиации Журавлевым: «Лично полковник Федоров летает на всех типах отечественных самолетов с большим желанием. В бою смел и при встрече с противником навязывает ему бой. За организацию и руководство ГРУППОЙ  ШТРАФНИКОВ (выделено мной. - В. В.) и командование дивизиями Федоров И. Е. награжден орденом       Отечественной войны I ст. и орденом Александра Невского…»

И еще цитата. Из наградного представления к ордену Отечественной войны I ст., подписанного командующим 3-й ВА Громовым 27 декабря 1942 года: «За период с 23 июня 1942 г. тов. ФЕДОРОВ имеет лично 82 боевых вылета, из них 73 вылета на сопровождение и прикрытие штурмовиков и бомбардировщиков, 2 вылета на бомбометание и 1 вылет на штурмовку противника. Тов. ФЕДОРОВ провел 6 воздушных боев, в результате которых: 12.7.42 г. северо-западнее гор. Белый в группе сбил самолет противника (МЕ-109). 23.9.42 г. над аэродромом Бошарово один вел неравный бой с 24 самолетами противника (18 Ю-88 и 6 МЕ-109), в котором сбил один и подбил два самолета противника (все три Ю-88). В этом бою тов. ФЕДОРОВ получил легкое ранение в ногу и на сильно поврежденном самолете произвел посадку на своем аэродроме. 25.9.42 г. над Ржевом в бою пятеркой против 8 самолетов противника тов. ФЕДОРОВ сбил один самолет (МЕ-109). 26.9.42 г. над Ржевом, ведя бой с 9 самолетами противника, тов. ФЕДОРОВ сбил 1 самолет Ю-88 и в тот же день в другом воздушном бою против 10 самолетов противника подбил 1 самолет Ю-88. 27.9.42 г. также над Ржевом сбил 1 и подбил второй самолет противника (оба МЕ-109). В этом бою тов. ФЕДОРОВ был сбит сам и получил ранение лица и ног».



Никаких комментариев, по-моему, не требуется. Но обратите внимание на разночтения в документах: если у  Громова  зафиксировано, что 12.7.42 г. Федоров уже сбил самолет врага, то в первом процитированном представлении к награде он назван участником войны… с 27.7.42 г. В этих безобразных штабных ошибках тоже Федоров виноват?!

Что касается «количества сбитых самолетов» (а штрафникам их особо и не считали), то вынужден признаться: не нашел я подтверждающих бумаг. И не потому, что плохо искал, а потому, что хорошо у нас умели и до сих пор умеют секретить историю. Ведь даже в Испании с мая 1937 года по февраль 1938-го, если верить нашим архивным документам, Иван Федоров находился, оказывается, в простой «правительственной командировке». А отважно там дрался и побеждал фашистов (по разным сведениям, проверить которые сегодня не представляется возможным, «испанский счет» составил 24 сбитых самолета) некий «капитан Жан», которого испанцы прозвали Диабло Рохо - Красный дьявол.

И в Китае согласно официальным документам в 1940 - 1941 годах Иван Федоров, надо полагать, тоже мирно летал-развлекался. Именно об этом его летном периоде сообщалось в донесении начальника Разведывательного управления Красной Армии наркому авиационной промышленности СССР.

- Да, по горным козам стреляли! - сразу же согласился с «вопиющим фактом» и объяснил секретную переписку Иван Евграфович. - Потому что жрать летчикам было нечего…

У историка Вячеслава Родионова, который много лет скрупулезно исследует биографию Федорова, свое видение «победной проблемы» летчика-штрафника: «Почему вообще у некоторых завистников возникает сомнение в количестве сбитых Иваном Евграфовичем самолетов? Это в штабах должны были фиксировать уничтоженные им цели. Домысливать ничего не буду, но напомню мелкий в масштабах военной истории факт: в это же время на Калининском фронте летал Василий Сталин. И авиадивизия, к которой сын вождя был приписан, просто поражала своей победной результативностью. Как тут не вспомнить ломоносовское: «Если где-то убавилось, то в другом месте обязательно присовокупится…»


Сколько Звезд Ивану «недодали»?

В годы Великой Отечественной войны для летчиков были определены специальные наградные «расценки»: 19 августа 1941 года Сталин подписал приказ № 0299 (НКО СССР) «О порядке награждения летного состава Военно-воздушных сил Красной Армии за хорошую боевую работу и мерах борьбы со скрытым дезертирством среди отдельных летчиков». Согласно этому приказу к званию Героя Советского Союза летчик представлялся за десять сбитых самолетов врага. К концу войны, когда отлегло, «наградную планку» приподняли, и Звезду стали давать за десять лично сбитых бомбардировщиков (разведчиков) или за пятнадцать лично сбитых самолетов других типов.

Мы не будем делить «на пятнадцать» 134 самолета, которые,  я твердо в этом убежден,  завалил  отчаянный летчик-штрафник, а возьмем нижний предел - 17 (который допускают даже недоброжелатели летчика) уничтоженных им целей. И получается, что по любому счету положена Ивану Евграфовичу еще одна Золотая Звезда Героя - именно за военные заслуги. И соответственно бюст от государства на родине героя. Бюст положен, но Федорову он не требуется. Он сам себе установил памятник! На одном из подмосковных кладбищ. На могиле жены, летчицы и участницы войны, с которой летал в одном фронтовом небе и рядом с которой теперь вот упокоился. Памятник по нынешним временам весьма скромный: вертикальная плита, на которой изображена красивая пара - мужчина, вся грудь в орденах, и женщина. И еще самолет, парящий над их головами вместо ангела. Год смерти мужчины на могильной плите многие годы не был обозначен, пустовала строка…



Оффлайн Split

Re: Своё место в истории авиации он занял...
« Ответ #892 : 22 Февраля 2011, 17:50 »
Слава Героям!!!!
Вечная светлая память!

Фотограф

  • Гость
Re: O захоронении И.Е. Федорова
« Ответ #893 : 11 Мая 2011, 21:29 »
1. 7 мая урна с прахом Героя Советского Союза И.Е. Федорова, согласно его волеизъявления, захоронена на кладбище села Алабино (Наро - фоминский район Московской области). Захоронение проведено его женой Аллой Алексеевной и членами её семьи. Предполагается, что друзья и знакомые, в том числе представители братства ЕВВАУЛ, соберутся почтить память выдающегося летчика на месте захоронения в августе, в день авиации.
2. 8 мая 2011 года в г.Химки, где жил и работал в НПО им. Лавочкина И.Е. Федоров, открыт его бюст на аллее Героев Советского Союза в числе одиннадцати Героев, имеющих отношение к городу Химки.
 Нельзя не отметить некое мистическое совпадение -  рядом с бюстом Ивана Евграфовича установлен бюст летчику-истребителю ГСС лейтенанту Родионову М.А., сбившему в 1942 году Степана Микояна, будущего автора открытого письма, посвященного Фёдорову.
 Желающие увидеть аллею Героев и почтить их память в Химках, могут на электричке с Ленинградского вокзала доехать до ст.Химки (25 мин.) и за десять минут дойти до Вечного огня и аллеи Героев (или три остановки на автобусе).
Вечная память летчикам Второй Мировой!

Оффлайн Слай

  • Spe Fretus
  • Форумчанин
  • *****
  • Сообщений: 2958
  • Пол: Мужской
  • Fuimus
   
Вечная память летчикам Второй Мировой!



Ушёл. Ушёл ты навсегда,
Оставив след прозрачный в НЕБЕ.
Такие выпали года,
На той войне, где я и небыл...

Сегодня новый век настал,
И новый день, - тебя уж с нами нету...
И кланяемся в пояс до Земли,
Вам - ветеранам, что спасли для нас Планету.


Мы уходим туда, где весенние плещутся струи,
Где о счастье бессмысленно говорить,
В край, где кони свободны, и ходят без пут и без збруи,
Будем с росами, ветром и солнцем закатным дружить,

Мы уйдём налегке, растворяясь в объятиях неба,
В край непуганых птиц, благородных и сильных зверей,
Мы с собою возьмём только запах пшеничного хлеба
и ,волнуясь, уйдём к берегам необъятных морей.

Нам раскроются розы в росе на закате алея,
Из-под белых камней заструится живая вода,
Мы забудем печаль и уйдём ни о чём не жалея,
Навсегда, навсегда, навсегда, навсегда, навсегда.
 
               
Геннадий Мамедов.



Оффлайн Слай

  • Spe Fretus
  • Форумчанин
  • *****
  • Сообщений: 2958
  • Пол: Мужской
  • Fuimus
Re: O лётчиках-штрафниках
« Ответ #895 : 13 Октября 2011, 00:29 »
  Григорий Свирский. Штрафники.
  ---------------------------------------------------------------

  Александр Ильич Скнарев, наш флагштурман, штрафник. Быль.

     4 июля 1942 года немцы  потопили  в Баренцевом  море  караван PQ-17, из
английских и американских судов,  которые шли на  Мурманск,  и приказ Ставки
бросил нас в Ваенгу. В четыре  утра на многих базовых аэродромах, на Балтике
и Черноморье, сыграли тревогу,  а в полдень бомбардировщики  уже садились на
самом  краю земли, в горящей Ваенге.  Тот, кто был  на  заполярном аэродроме
Ваенга,  знает,  какой это  был ад.  На  любом  фронте  существуют  запасные
аэродромы,  ложные  аэродромы.  Аэродромы  подскока.   Авиация  маневрирует,
прячется.  В  Белоруссии  мы держались полтора  месяца  только  потому,  что
прыгали  с  одного  поля на  другое, как  кузнечики.  В  Заполярье прятаться
некуда. В свое время заключенные  срезали одну из гранитных  сопок, взорвали
ее, вывезли на тачках -- и появилась площадка, зажатая невысокими сопками. Я
взбежал на эти сопки полярной ночью, холодной и прозрачно-светлой. Огляделся
и... на мгновение забыл, что где-то идет война.
     Стихли моторы,  и стало слышно, как вызванивают ручьи. Какой-то человек
в морском кителе с  серебряными нашивками  инженера  собирал ягоды. Протянул
мне фуражку, полную ягод, -- угощайся, друг.
     Ягоды отдавали смолкой. Голубика? Скат  горы был  сизым от них. Кое-где
виднелись огромные шляпки мухоморов. Поодаль чернела вероника.  Колыхался на
ветру  иван-чай. Бледно-розовый,  нежный  и для  заполярных цветов  высокий,
иван-чай густо поднимался  у  брошенных укрытий-капониров,  во всех  горелых
местах, а в горелых местах, похоже, здесь недостатка не было.
     Внизу  рванулись на  взлет истребители, взметая бураны  пыли  и  колкой
размолотой  щебенки;  чуть оторвавшись от земли, они тут же убирали шасси. И
лишь затем послышался "колокольный звон" -- дежурные,  выскочив из землянок,
били железными прутьями по рельсам и буферам, висящим на проволоке.
     -- Дело дрянь! -- сказал инженер.--  Бежим!  И,  как бы подтверждая его
слова, неподалеку, в Кольском заливе, дробно застучали корабельные зенитки.
     Мы кинулись в сторону. Ноги утонули по щиколотку  в коричнево-рыжеватой
болотистой хляби.
     Теперь, видно, били все  зенитные  установки.  Огонь тяжелых батарей на
вершинах сопок сотрясал землю.
     Сверху нарастал резкий свист.  Я бросился  было за инженером, но чей-то
сиплый голос властно крикнул: -- Сюда!
     Я  свернул на  голос, с  разбегу приткнулся около  большого  гранитного
валуна, съеживаясь от ошеломляющего сатанинского воя летящих бомб.
     Первые  разрывы  грохнули  посредине летного  поля.  Вздрогнули  сопки.
Казалось, земля загудела, как натянутая басовая струна.
     -- Пошла серия. Сюда идет! -- сипло пробасил кто-то лежавший рядом.
     Что есть силы  я  втискивался в болотистую жижу,  прижимаясь  плечом  к
гранитному  камню.  Вспарывая  воздух, сотрясая  землю,  разбрызгивая тысячи
осколков, взрывы подступали  все ближе,  ближе. Раскололась  земля. Огромный
гранитный валун, века лежавший  без движения, пошатнулся.  Что-то -- твердое
ударило в бок. "Хана!"
     Разрывы удалялись. Бомбовая серия гигантскими  шагами переступила через
меня  и  ушла дальше.  Я медленно согнул  руку,  не решаясь  дотронуться  до
собственного бока. Боли нет... Наконец приложил ладонь.  Пальцы нащупали ком
мерзлой земли, отброшенной взрывной волной.
     Я  тут  же  вскочил  на  ноги  и  радостно  закричал  своим неизвестным
товарищам: -- Э-эй! Где вы?
     Ответа  не было.  Тот, кто лежал  рядом,  уже спускался: внизу мелькала
спина в солдатской шинели. "А где инженер?"
     Обежал  гранитный  валун  вокруг.  По  другую сторону  его  курилась  в
скалистом грунте неглубокая воронка.
     -- Э-эй! -- в испуге позвал я инженера. Тишина
     Бросился  в одну сторону, в другую, перескакивая через обломки гранита.
И  вот  увидел у вершины  сопки, среди голубики, оторванный  рукав флотского
кителя с серебряными нашивками инженера. И больше ничего...
     С  тоской внимательно  оглядел  летное  поле,  где тарахтели  трактора,
которые  тянули к воронкам  волокуши  с  камнями и  гравием. За  ними бежали
солдаты с лопатами засыпать воронки.
     -- Ну, привет, Заполярье! -- сказал я, сплевывая вязкую болотную землю.
-- Места тут, вижу, тихие...
     Когда я, кликнув санитаров, вернулся к своему самолету, в кабине кто-то
был; из нижнего люка торчали ноги в зеленых солдатских обмотках.
     Еще на Волховском фронте нам  выдали брюки  клеш,  поскольку  мы теперь
назывались как-то устрашающе длинно: особой морской  и, кажется, еще ударной
авиагруппой; никто особенно  не ликовал, знали уж, что  мы стали затычкой  в
каждой дырке.
     Но клеш  носили с гордостью, и такой ширины, что комендант учредил одно
время возле аэродрома пост с овечьими ножницами в руках: вырезать у идущих в
увольнение  вставные  клинья.  Оказывается,  издавна  существовал  неписаный
закон:  чем от моря  дальше, тем клеш  шире. А тут  вдруг торчат из самолета
зеленые  обмотки. Видно,  кто-то  из  солдат охраны  влез поглазеть. Заденет
какой-нибудь тумблер локтем. Потом авария... Болван!
     Я подбежал к ногам в зеленых обмотках и  что есть силы дернул за них. С
грохотом стрельнула металлическая, на пружинах, ступенька,  на которой стоял
солдат,  и  он  повалился  на  землю.  Поднявшись,  отряхнул  свою   измятую
солдатскую шинель с обгорелой полой и сказал, как мне показалось, испуганно:
-- Ты что?
     -- Я тебе  сейчас ка-ак дам  "что"! -- И осекся. Солдату было за сорок,
может, чуть меньше. В  моих  глазах, во всяком случае, он был дедом. -- Дед,
да  как тебе  не стыдно?! У деда было  кирпично-красное и широкое,  лопатой,
скуластое   лицо,   величиною   с   амбарный   замок   подбородок.   Грубая,
открыто-простодушная, добрая физиономия стрелка из караульной  роты, мужика,
который всю жизнь в поле.
     Только глаза  какие-то... неподвижные,  извиняющиеся; затравленные, что
ли? Глаза человека, который ждет удара.
     Но произнес он со спокойным достоинством: -- Я прислан штурманом!
     Меня аж жаром обдало. Я встал  по стойке "смирно".  Понял,  с  кем имею
дело. У нас уже бывали штрафники. И потом... да это тот, кто меня спас?!
     -- Скнарев, Александр Ильич,-- представился он.- Рядовой.
     Он  стал штурманом нашего экипажа, Александр Ильич.  А через неделю  --
флаг-штурманом полка. Еще бы! Он  был у  нас единственным настоящим  морским
волком.  Остальные  только  клеш   носили.  А  над  морем  ориентиров   нет.
"Привязаться", как привыкли) к железной дороге или к речке нельзя.
     Только вчера у одного  "клешника", девятнадцати лет от роду, забарахлил
над морем компас; паренек вывел самолет вместо  цели  -- на свой собственный
аэродром и --отбомбился... Счастье, что не  попал в нас и что командир нашей
авиагруппы генерал Кидалинский был отходчив. Как  что -- кричал: "Застрелю!"
-- да так за все годы никого не застрелил. Хороший человек!
     Скнарев с кем только не летал.  Никому не отказывал. Ни одному ведущему
группы. Он выматывался так, что у него  порой не было сил дойти до землянки,
засыпал тут же, у самолета, на ватных чехлах.
     Над головой не прекращалась "собачья свалка" истребителей. Из-за залива
пикировали,   оставляя   белые   следы   инверсии,  "мессершмитты".   Ваенга
вышвыривала, как катапульта, навстречу им "миги", английские  "харрикейны" и
"киттихауки" с крокодильими зубами, нарисованными на отвислых радиаторах.
     Они возвращались на последней капле горючего, другие сменяли их.
     Жиденько захлопали зенитки. "Юнкерсы" прорвались? Я смотрел  на  небо с
белесыми,  вытягивавшимися  на  ветру  дымками  разрывов  и  думал:  "Будить
Александра Ильича?" Решил, по обыкновению, не будить. "Пусть..."
     После встречи  на сопке с  инженером,  который угостил меня на прощание
голубикой, я стал фаталистом.  От своей бомбы не уйдешь,  чужая не  заденет.
Как-то  здорово  меня  встряхнула  та  бомбочка.  И,  как  это  ни  странно,
успокоила.
     Впрочем,  так или иначе, но в Ваенге "успокаивались" почти все, кому не
хотелось  в  сумасшедший  дом.  Психологический  барьер  между  бытием  и  в
перспективе -- небытием брали, как позднее звуковой, на большой скорости.
     И  немудрено.  Аэродром  бомбили  по  шесть-семь  раз  в  сутки.  Часто
полутонными  бомбами; а как-то  даже и  четырехтонными, предназначенными для
английского линкора "Георг V", который, видно, не нашли.
     Вот  когда  я  вспомнил  Библию:  "И  земля  разверзнется...  "С  этого
начинался  день.  Сорок  --  шестьдесят  "юнкерсов"  прорывались  к  Ваенге,
стремясь хотя бы расковырять позловреднее взлетную полосу, чтобы истребители
не могли подняться.
     Когда это удавалось, вторая волна "юнкерсов" шла мимо нас на Мурманский
порт и  на  транспорты  союзников, которые  ждали  разгрузки, густо  дымя  в
Кольском заливе.
     Ягель  на   сопках  горел  все  лето.  Торфяники   курились;  казалось,
воспламенились и  земля,  и залив. Не потушить. К аэродрому  тянулись дымки,
запахи гари.
     --  Что  там?  --  сонно  спрашивал  Скнарев,  когда  зенитки  начинали
захлебываться, и поворачивался на другой бок.
     Определив  по  крепчавшему  свисту  немецких  пикировщиков --  пора,  я
расталкивал штурмана, и мы  сваливались в щель, которую выдолбили в каменном
грунте прямо на стоянке.
     Здесь,  на моторных чехлах  в узкой осыпающейся щели,  Александр  Ильич
Скнарев и рассказал мне свою историю.
     Он был майором, штурманом  отряда  на Дальнем  Востоке.  Этой зимой его
самолет -- гофрированная громадина -- тихоход "ТБ-З" -- совершил вынужденную
посадку в тайге. Отказал мотор.  Через неделю кончились продукты,  и Скнарев
вместе  со  стрелком-мотористом,  парнишкой  моего  возраста,  отправился на
поиски.  В  одном  из таежных сел ему встретились подвыпившие новобранцы,  в
распахнутых  ватниках,  с  гармошкой. Узнав,  что  надо  Скнареву, зашумели.
"Дадим, однако! На  заимке мука есть. Дерьма-то... Охотиться  нынче  некому.
Все трын-трава.- И неожиданно трезво: -- Реглан вот дай!.."
     Александр  Ильич скинул с себя кожаный летный реглан, принес к самолету
в обмен на реглан мешок муки и ящик масла.
     Через неделю  "ТБ-З" кое-как взлетел, дотянули до  своего аэродрома под
Хабаровском. Александр  Ильич собрал со всего гарнизона  вдов, многодетных и
разделил  оставшиеся  продукты.  "Масло  ниткой  делили,  муку  "жменями",--
рассказывал мне  в  Североморске, в  прошлом  году, старый летчик, полковник
Гонков, который на Дальнем Востоке служил вместе со Скнаревым.
     ...Только  распределили продукты, пришла шифровка о том,  что в таежном
поселке  разграблен военный склад.  Немедля  отыскать  виновных. А  где они,
виноватые? Подвыпившие  "друзьяки" из  маршевой  роты...  Под  Москвой?  Под
Сталинградом? Может, иные уже и погибли.
     Виноватых искали остервенело.  Целой группой. Перед войной вышел указ о
хищении  соцсобственности. Говорили, по личной инициативе Сталина. Что бы ни
похитил  человек -- пучок колосков, сто граммов масла, булку  -- десять  лет
лагерей.
     Арестовали   Скнарева.  Увели  обесчещенного,   недоумевающего.  Судили
военно-полевым судом...
     "Виноватого  кровь   --  вода,--  тихо   рассказывал  Александр  Ильич,
поглядывая  на  белесое  небо, где  то  и  дело  слышался  треск  пулеметных
очередей,-- приговорили меня к расстрелу. Посадили в камеру смертников".
     До  Москвы  далеко. Пока бумага  о помиловании шла туда -- сюда, прошло
пятьдесят шесть суток.
     Из  камеры  смертников,  затхлой,  без  окна,  вывели  седого человека,
прочитали новый приговор. Десять лет. Как за булку.
     А потом, усилиями  местных командиров, "десятку" заменили штрафбатом. И
вот Скнарев в Ваенге, лежит на чехлах... Сюда, к чехлам, принесли Александру
Ильичу письмо. С Дальнего Востока. О  жене.  Что  муж  у нее  теперь  новый,
капитан какой-то. А о старом она не позволяет и вспоминать.
     Гораздо позднее выяснилось, что письмо  ложное.  Кому-то  было жизненно
важно Скнарева добить. Чтобы он  не вернулся с войны... Но  мы  оба, и я,  и
Александр  Ильич,  приняли  его  за  чистую  монету. Я выругался яростно,  с
мальчишеской  категоричностью проклял  весь женский род.  От Евы  начиная. И
того  капитана,  мародера  проклятого, вытеснившего Скнарева. Нет, хуже, чем
мародера!
     Александр Ильич  урезонил меня  с  какой-то  грустной  улыбкой, мудрой,
отрешенной:
     -- Что  ты,  Гриша! Ведь  что взял на себя человек. Двоих детишек взял.
Семью расстрелянного...
     Я поглядел сбоку на тихого  человека с красным и грубым мужицким лицом,
освещенный незаходящим заполярным солнцем. И замолчал, раскрыв свой птенячий
клюв.
     Видно, с этой минуты я  к  Скнареву, что называется,  сердцем прикипел.
Что бы ни  делал, под рев зениток, треск очередей, пожары думал чаще всего о
Скнареве. Как помочь ему? Что предпринять?
     Что  мог я на  горящем  аэродроме, рядовой "моторяга",  сержант срочной
службы, который  даже  во  время массированных бомбардировок  не имеет права
отойти от своей машины? А вдруг она загорится?
     Никто не скрывал,  что бомбардировщик дороже  моей жизни.  И намного...
Кто меня послушает? Никогда я не чувствовал себя таким червяком.
     Но  так я жить не  мог. Я думал-думал  и  наконец  придумал. Выпросил у
Скнарева  штурманский  карандаш. И, таясь  от  него,  исписал на обороте всю
старую полетную карту.  И отправил в  газету "В  бой  за  Родину". Чтобы все
знали, какой человек Александр Ильич Скнарев.
     Это была моя первая  в жизни статья. Я  отправил ее с оказией в штабной
домик, где  ютилась редакция.  Туда же послал  второе  письмо -- о Скнареве.
Третье. Наконец шестое...
     Они проваливались. Как в могилу. Ни ответа, ни привета.
     Какое счастье, что Скнарев о моих письмах и не подозревал!..
     Через месяц меня вызывают к какому-то старшему лейтенанту. "Бегом!"
     Вымыл бензином руки,  подтянул ремень  на  своей  технической куртке из
чертовой кожи, поблескивавшей масляной коростой, и отправился к начальству.
     Старший лейтенант оказался газетчиком. Невысокий, в  армейском  кителе,
на котором не хватало пуговиц.  Из запаса, видать... Он обругал  меня за то,
что я пишу о штрафнике. "Ты что, не  знаешь, что о  штрафниках -- ни-ни?! Ни
слова... --  И вздохнул печально: -- "Ни слова, о, друг  мой, ни вздоха". Из
запаса, ясно".
     Я усадил  старшего  лейтенанта  на патронные  ящики  и  рассказал ему о
Скнареве.  О  том,  чего  не   было  в  моих  статьях,  которые  конечно  же
повествовали только о подвигах флаг-штурмана.
     Плечи  старшего  лейтенанта,  одно выше  другого,  как  у  Файбусовича,
дернулись нервно. Он поправил очки  с толстущими линзами, ссутулился  и стал
похож на бухгалтера, у которого не сходится баланс.
     Он  не был рожден военным, этот низкорослый человек, это ясно. Я только
не  знал  еще, что  он  был единственным мобилизованным газетчиком, которого
командующий флотом, адмирал Головко, случайно  встретясь  с ним на  пирсе  и
поглядев  на  его подвернутые брюки, приказал  немедля  переобмундировать  в
сухопутную форму. -- Таких моряков не бывает!.. Так он и ходил, единственный
на аэродроме, в пехотном. В звании повышали, а брюки клеш не давали.
     Какое счастье, что  именно  он  приехал к нам.  Подперев ладонью  плохо
выбритую щеку, он сказал, прощаясь, тихо и очень серьезно:
     -- Как тебя зовут?.. Ты, Гришуха, пиши, а я буду держать твои материалы
под  рукой.  Начальство,  увидя  меня,  почему-то  всегда  улыбается.  Можно
когда-то из этого извлечь пользу! А? Рискнем.
     С газетой,  где впервые появилась фамилия  Скнарева, я  бежал через всю
стоянку. Я  размахивал  газетой, как  флагом. Вид у  меня был такой, что изо
всех кабин высунулись головы в шлемофонах. Уж не кончилась ли война?
     Конечно, моей статьи в газете не было. Но на самой первой странице, под
названием  газеты,   вместо   передовой  была  напечатана   крупным  шрифтом
информация о том, что  группа бомбардировщиков, которую  вел флаг-штурман А.
Скнарев, совершила то-то  и то-то... Главное, появилась фамилия!  Оттиснутая
настоящими типографскими знаками. Законно. А. Скнарев!..
     Вскоре на аэродром  прикатили  морские  офицеры,  о которых мне сказали
испуганным шепотом: "Зачем-то трибунал явился..."
     В  штабной землянке на выездном заседании трибунала Северного  флота со
Скнарева была снята судимость.  Он вышел из землянки, застенчиво улыбаясь, в
своих  голубых  солдатских погонах. "Погоны чисты, как совесть", -- невесело
шутили летчики.  Они обняли его, потискали. Я протянул ему букетик иван-чая,
который собрал в овраге и на всякий случай держал за спиной.
     Судимость  со  Скнарева сняли,  но недаром ведь говорится: дурная слава
бежит,  добрая  лежит...  Правда,  он  уже  не   значился  в  штрафниках,  в
отверженных...  Однако  Скнарев  был, как непременно кто-либо  добавлял, "из
штрафников" или, того пуще, -- "из этих"...
     Он заслуживал,, наверное, трех орденов, когда ему вручили первый.
     Я писал о  Скнареве после каждой победы.  Радовался каждой звездочке на
его погонах. Вот он уже лейтенант, через месяц -- старший лейтенант.
     В  нижней  Ваенге,  в  порту, был ларек  Военторга,  я  сбегал  туда за
звездочками для  скнаревских погон. У меня  теперь был запас.  И капитанских
звезд,  и покрупнее -- майорских. Купил бы, наверное, ему  и маршальские, да
не продавались в Ваенге. Не было спроса.
     Когда Скнарев стал  капитаном, я, дождавшись  его у землянки (теперь он
жил  отдельно,  с  командованием  полка),  поздравил  его.  Был  он, сказал,
когда-то майором, и майорская звезда снова не за горами. Все возвращается на
круги своя. Боевых орденов у него уже -- шутка сказать! -- два.
     У Скнарева как-то опустились руки, державшие потертый планшет из кирзы.
     --  Что  ты,  Гриша,- устало  сказал он.-  Вернусь  я  домой.  Думаешь,
что-нибудь изменят  мои майорские  звезды?  Спросят, какой  это Скнарев? "Да
тот, которого трибунал... к расстрелу... Помните?" На весь флот опозорили...
От  этого не уйти мне. За  всю жизнь не  уйти. Боюсь, и детям моим...  --  И
вдруг  произнес  с  какой-то  сокровенной  тоской:  --  Вот  если  бы  Героя
заработать! .. Так говорил мне  старик крестьянин после  войны: -- Хватило б
хлеба  до  весны...  Я  был по  уши  наполнен  скнаревской  тайной.  Подобно
воздушным  стрелкам,  надевавшим  перед  трудным  боем  броневые нагрудники,
Скнарев  мечтал, и я, мальчишка, "моторяга",знал об  этом,  надеть нагрудник
потолще. Чтоб  ни одна пуля не взяла.  Не  то  что плевок. Ведь если  в этом
случае  спросят:  "Какой Скнарев?"  -- ответ будет: "Герой Советского Союза.
Наш земляк..."
     Теперь  я  писал   о  Скнареве  остервенело.   Доставал  у  разведчиков
фотографии транспортов, взорванных им. "Сухопутный" редактор газеты, верстая
номер, говорил: "Сейчас прибежит этот сумасшедший Гришуха. Оставим для  него
"петушок"? Строк двадцать".
     Скнареву вручили еще один орден. Повысили в майоры. Перевели в соседний
полк, на другой край аэродрома, с повышением. А Героя -- не давали...
     Когда установилась нелетная погода и о Скнареве ничего  не  печатали, я
ходил злой от  такого непорядка; наконец меня  снова осенило. После отбоя мы
садились со  Скнаревым рядышком, и он рассказывал мне  (писать он  не любил)
свои  большие,  на целые  полосы,  теоретические статьи, к которым  я чертил
схемы  и  давал неудобопроизносимые, но  зато  нестерпимо  научные  названия
вроде: "Торпедометание по одиночному транспорту на траверзе мыса Кибергнес".
Я также очень любил  заголовки, где были слова: "...в узком гирле фиорда..."
Это звучало поэзией.
     А Героя все не давали...
     Однажды к летной  землянке подъехал командующий Северным флотом адмирал
Головко. У землянки стояли несколько человек. Самым старшим по чину оказался
капитан Шкаруба, Герой Советского Союза.
     Шкаруба  был песенным  героем. Знаменосцем. Его  портрет был помещен на
первой странице газеты.
     Шкаруба  громко  скомандовал, как в  таких  случаях  полагается,  всему
окружающему: и людям, и водам, и небесам: "Сми-ир-рна!" И стал рапортовать.
     Пока  он рапортовал,  адмирал  Головко  почему-то приглядывался  к  его
морскому кителю. И вдруг все заметили: ордена у Шкарубы на месте, а там, где
крепится Золотая Звезда Героя, дырочка.
     -- Почему не по форме? -- строго спросил адмирал.
     Капитан  Шкаруба потоптался неловко на месте в  своих  собачьих  унтах,
собираясь, может быть, объяснить, что его Звезда на другом кителе. Он хочет,
чтоб осталась семье, если что... Но доложил он громко совсем другое.
     --  Товарищ адмирал! Я потопил шесть транспортов противника. И -- Герой
Советского  Союза.  Майор Скнарев потопил двенадцать  транспортов  и военных
кораблей противника. Вдвое больше. И -- не  Герой Советского  Союза. Как  же
мне носить свою Звезду? Как смотреть своему товарищу в глаза?..
     Оцепенели  летчики.  Что   будет?  Только-только  загремел  в  штрафбат
полярный ас летчик Громов, кавалер четырех орденов Красного Знамени...
     К счастью, командующий флотом Головко был адмиралом молодым и умным. Он
распорядился  во  всеуслышание  дать капитану  Шкарубе пять  суток домашнего
ареста  за нарушение формы одежды.  А  потом заметил что-то -- куда тише  --
стоявшему  рядом  штабному   офицеру,  отчего  тот  пришел  в  лихорадочное,
непрекращающееся, почти броуново движение...
     А  на  другой  день  по   беспроволочному  писарскому  телеграфу  стало
известно, что  бумаги  о присвоении Скнареву Героя  ушли в Москву. Ждали мы,
ждали  указа, так  и не  дождались... В те  же дни перевели меня  в редакцию
газеты "Североморский летчик".  Командир полка полковник Сыромятников вручил
мне  вместо напутствия свою авторучку (тогда они  были редкостью)  и  сказал
улыбаясь:
     -- Ну, скнаревовед. Давай действуй.
     ...  На  другой  день  утром из штаба  ВВС  сообщили,  что торпедоносцы
потопили транспорт, на борту которого находились пять тысяч горных егерей. Я
вскочил в редакционный "виллис", помчался на аэродром. Как раз вовремя!
     Механик открыл нижний-- скнаревский  --  лючок,  подставил стремянку. О
стремянку,  нащупав носком  ступеньку,  оперся один  сапог, другой. Кирзовое
голенище   сапога   было  распорото  осколком  снаряда  и  отваливалось;  из
продранного комбинезона торчали клочья ваты.
     Скнарев  спрыгнул  на  землю  и  крикнул  возбужденно-весело,   шутливо
Сыромятникову, у которого, похоже, не было сил выбраться сразу из кабины:
     -- Борис Павлович, двинем отсюда, тут убить могут!..
     Ночью в землянке  был банкет.  В честь победы.  Теперь-то уж  наверняка
дадут  Героя!  За  каждый  потопленный  транспорт  полагалось,  по  флотской
традиции,  потчевать поросенком. Случалось,  подсовывали и  кролика.  "Побед
много,  на всех не напасешься". На  этот раз привезли  настоящего поросенка.
Молочного. Без обмана.
     Пригласили всех, кто был поблизости, даже красноглазого тощего Селявку,
"сына беглянки", как  его окрестили, старшину-сверхсрочника.  Селявка как-то
объяснял, почему его называют сыном беглянки: "Родительница  моя  бежала  из
колхоза..."
     Но не любили его вовсе не за это.  Селявка  был  известным на аэродроме
"сундучником", "кусочником", "жмотом".
     Как-то зимой искали валенки для больного солдата, которого отправляли в
Мурманск.  Ни  у кого  не оказалось  лишней  пары.  Так и  увезли солдата  в
ботиночках.  А  на  другой  день  открылось, что у  Селявки в  его  огромном
деревянном чемодане-сундуке была запасная пара валенок.
     Селявку  избили. С той поры жмотов на  аэродроме урезонивали так: -- Не
будь Селявкой!
     Однако в такую ночь и старшина  Селявка -- гость. Налили ему в железную
кружку спирта, и он разговорился.
     Селявка недавно  вернулся  из Могилева, где посетил  свою родительницу.
Рассказав  о  могилевских  ценах  и  о  том,  как  мучилась  родительница  в
оккупации, он воскликнул дискантом, что все бы ничего, одно плохо  -- евреи.
Повозвращались  обратно.  Поналетели  как  саранча.  Родительница  свободную
квартиру заняла, отремонтировала -- назад требуют. Пьяно наваливаясь на край
стола, он протянул вдруг в ярости, его красные глаза поболели:
     -- Жидов надо всех н-на  Н-новую землю. Скнарев швырнула него изо  всех
сил банкой тушенки. Селявка кинулся к выходу. Скнарев за ним.
     Я запоздал на пиршество, приехал как раз в  этот  момент. Пробираясь на
ощупь  вдоль оврага,  мимо валунов,  я едва успел отскочить  в сторону. Мимо
промчался  Селявка, размахивая  руками  и крича что-то своим дискантом,-  по
голосу его можно было узнать даже в кромешной тьме. За ним, бранясь, тяжело,
в  унтах,  бежал  Скнарев. Следом  еще кто-то, потом я присмотрелся,  узнал:
штурман Иосиф Иохведсон, скнаревский ученик. Он кричал изо всех сил:
     -- Александр Ильич! Александр Ильич! Вам не надо его бить! Вам не надо!
     Скнарев остановился, тяжело дыша. Из землянки выглянул капитан Шкаруба,
без кителя, в тельняшке, подошел, хрустя унтами по сырому снежку:
     -- Ты что вскипел, Александр Ильич. Подумаешь, ну, ляпнул... Ты что? А?
     И в этой тяжелой ночной тишине мы услышали: -- Я сам еврей.
     Шкаруба гулко захохотал, даже присел от хохота на своих собачьих унтах.
-- Ты?! С  твоей-то рязанской мордой. Тут уж  все захохотали, даже лейтенант
Иохведсон, который все выглядывал в темноте Селявку.
     Смеялись  от  души,  бездумно-весело. Затихли.  И  в этой сырой  тишине
послышался сипловатый голос Скнарева. Убежденный. Гневный.
     -- Я  -- еврей! Как есть! Кто-то там был виноват, а свалили на меня. На
мне  отыгрываются...  -- И в глубоком молчании, только снег поскрипывал  под
ногами: --  Ну? Не  еврей  я? Никто не  произнес ни  слова.  Так  и  стояли,
обступив  Шкарубу, я,  Скнарев,  Иосиф  Иохведсон,  и  тучи  над  заполярным
аэродромом   показались   мне  и  ниже,  и   чернее,  и  тягостнее.  Стылую,
пронизывающую тишину прервал наконец бас Шкарубы:
     -- Ну, так, евреи. Пошли! Запьем это дело русской горькой.
     ...14  октября  1944  года флаг-штурман Скнарев  сгорел  вместе с нашим
командиром  полка Сыромятниковым над немецким караваном, а на другой день мы
слушали по Московскому радио, сняв шапки и не скрывая слез:
     "...Присвоить звание Героя Советского Союза (посмертно):
     ...гвардии полковнику Сыромятникову Борису Павловичу,
     ...гвардии майору Скнареву Александру Ильичу..."

Оффлайн GranD

Re: O лётчиках-штрафниках
« Ответ #896 : 13 Октября 2011, 23:22 »
  Григорий Свирский. Штрафники.
  ---------------------------------------------------------------
Только-только  загремел  в  штрафбат полярный ас летчик Громов, кавалер четырех орденов Красного Знамени...
???  ??? ??? Это как? И вся 3-я ВА в штрафниках была?  %7

Миша

  • Гость
Re: O лётчиках-штрафниках
« Ответ #897 : 20 Октября 2011, 23:02 »
На этом форуме говорится о моем отце Михаиле Георгиевиче Аксакове репрессированном в 1937г

Оффлайн Слай

  • Spe Fretus
  • Форумчанин
  • *****
  • Сообщений: 2958
  • Пол: Мужской
  • Fuimus
Re: O лётчиках-штрафниках
« Ответ #898 : 21 Октября 2011, 03:58 »
На этом форуме говорится о моем отце Михаиле Георгиевиче Аксакове репрессированном в 1937г

  Михаил Михайлович, добрый день! Как поживаете, как здоровье?!
 Если не трудно, поделитесь с млодёжью своими мнением о сегоднишних днях ...
 Вы же в курсе, что Армии  за которую был репрессирован Ваш отец - уже нет.
  И Авиации той что была при Союзе, тоже нет. Училище Борисоглебское ВВАУЛ,
 что заканчивал Ваш отец, - нет. Наше легендарное ЕВВАУЛ в этом году закрыли...
  Может у Вас есть мысли по поводу: куда катимся!?? Ведь, получается, все потери,
 все завоевания с таким трудом доставшиеся от наших предков, сами отдаём,теряем.
 Здоровья Вам и Вашим близким. С уважением, Слай.

Оффлайн Слай

  • Spe Fretus
  • Форумчанин
  • *****
  • Сообщений: 2958
  • Пол: Мужской
  • Fuimus
Re: O лётчиках-штрафниках
« Ответ #899 : 23 Октября 2011, 16:50 »
                                              Штрафники против асов Люфтваффе.

ДРУГ УХОДИТ В НЕБО.

 Капитан Александр Волин был на седьмом небе от счастья: задание выполнено полностью, предатели уничтожены, а старший лейтенант Григорьева, его ненаглядная Светлана — спасена! Мерно гудели моторы, солнце отражалось в хрустально-прозрачных кругах воздушных винтов, пускало блики на остеклении кабин стремительных и легкокрылых истребителей.
 Но Александр Волин вдруг заметил, что Иван Мартыненко отстает, а за его Як-9 тянется жиденькая струйка дыма. Самолет то заваливался на крыло, то рывком выравнивал полет.

 — Ваня, Мартыненко, прием? Ты ранен?

 — Зацепило, командир…

 — Перетянем линию фронта — иди на вынужденную.

 — Не получится, буду садиться на своем аэродроме…

— Хорошо, мы тебя прикроем. Как понял меня, Ваня?

 — Понял… командир.

 Шли на повышенной скорости, маневрируя «змейкой», чтобы сбить прицеливание вражеским зенитчикам. Потом пришлось правда снизить скорость и дожидаться отставшего Ивана Мартыненко. Было видно, что он с трудом удерживает контроль над крылатой машиной.

 — Ничего, Ваня, держись! — подбодрил его капитан Волин. — Скоро уже наш аэродром покажется…

 На посадку первой заходила старший лейтенант Светлана Григорьева. Потом — Тохтар Каримов. Капитан Александр Волин лидировал посадку своего бывшего ведомого. Было видно, что Иван Мартыненко совсем плох: его истребитель с трудом держался в воздухе, переваливаясь с крыла на крыло.

 — Спокойно, Ваня, садимся… Шасси, выпусти шасси. Теперь — закрылки… Теперь — выравнивай машину, так, хорошо. Доверни вправо, стоп. Убери газ! Касание!

 Истребитель Ивана Мартыненко, подпрыгнув пару раз, «притерся» почти что у посадочного «Т».

 Капитан Волин, заводивший на посадку лидером, выполнил «конвейер» — коснулся взлетного поля колесами шасси и ушел на второй круг. Когда же он приземлился, то увидел столпившихся возле истребителя Ивана Мартыненко людей. Выключив двигатель, он сразу кинулся туда.

 * * *
 — Командир, я сел…

 Лицо Ивана Мартыненко было белее мела, в уголке рта чернела струйка крови. А внизу… Залитая кровью грудная клетка, а ниже — сплошное месиво крови, ошметков плоти и летного обмундирования, человеческого мяса, внутренностей, обломков разбитой приборной доски. Не поймешь — где что…
 Александр глянул на военфельдшера в белом халате с кровью на рукаве и шприцем в руке. Захар Иванович Терещенко отрицательно покачал головой…

 — Я же его сбил, правда?

 — Да, Ваня, сбил. Это восемнадцатый твой, Героя скоро дадут… Ваня…

 — Он на меня — в лобовую, но я не отвернул… Не отвернул, командир! На гашетки… И он тоже… Но я его… А он — меня… — с каждым словом, дававшимся Ивану Мартыненко все тяжелее, из его рта выплескивалась темная, почти черная кровь.
 Александр Волин вдруг понял с удивительной ясностью, как все произошло. Предатель, стремясь прорваться сквозь строй истребителей звена Волина, атаковал на лобовой, практически в упор. Снаряды авиационной пушки пробили мотор, противопожарную перегородку, отделяющую мотоотсек от кабины и баллоны пневмоперезарядки. Искрошили приборную доску. И человеческую плоть. Но мотор продолжал работать, а человек неимоверным усилием воли — жить.

 А теперь он умирал, уходил в небо, далеко, выше облаков. И он это знал.

 — Командир, Сашка…

 Александр Волин провел ладонью по лицу друга, прикрывая навсегда его удивительно ясные, но уже ничего не видящие глаза. Глаза же самого Волина были полны слез. Он спрыгнул с крыла «яка» и побрел, не разбирая дороги.

 — Саша! Подожди… — Света подбежала и уткнулась ему в грудь. Волин обнял девушку и заплакал…

 * * *
 Троекратный залп ружейного салюта раздался над кубанской землей. Могильный холмик, сваренная в ремонтной авиамастерской пирамидка, красная звезда на ней и комлем воткнутая лопасть воздушного винта… И почетный караул боевых товарищей летчика Ивана Мартыненко. И сам он, глядящий с черно-белой фотографии, рядом с которой на свежей земле — рюмка водки, накрытая ржаной корочкой.

 — Указом Президиума Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик летчик Мартыненко Иван Дмитриевич награждается орденом Ленина, посмертно. Приказом Военного совета фронта по ходатайству командного состава Отдельной истребительной штрафной эскадрильи летчику-штрафнику Мартыненко Ивану Дмитриевичу возвращено офицерское звание «старший лейтенант» и все боевые награды, он возвращается в строй истребительного авиаполка. Отдельным приказом старший лейтенант Мартыненко Иван Дмитриевич навечно включен в боевые списки истребительного авиаполка.

  Комэск Отдельной истребительной штрафной эскадрильи закончил читать официальные бумаги и спрятал их в планшет.

 — Товарищи! Ребята. Сегодня мой друг навечно поднялся в небо. Мы с ним воевали с самого Сталинграда. Он был моим ведомым, прикрывал мне спину, а для летчика нет большего доверия. И Ваня Мартыненко ни разу не подвел и не раз спасал мне жизнь.
 Так давайте же на его могиле, памятью его летной поклянемся бить фашистскую гадину еще сильнее и беспощаднее!
 — Клянемся!
 — Клянемся!
 — Клянемся!

ЭПИЛОГ .

 Жарким летним утром над шахтерским поселком на окраине Сталино пронеслась пара легкокрылых остроносых ястребков, сверкая рубинами звезд на крыльях и вертикальном оперении. На фюзеляже ведущего Як-9 красовалась эмблема: распластавшийся в прыжке леопард, перебивающий пополам «Мессершмитт» мощной когтистой лапой, алая молния и девиз «За Родину!».

 Шахтерская столица все еще находилась под пятой гитлеровских оккупантов, но со дня на день должно было начаться грандиозное сражение на Миус-фронте. Сражение за советский Донбасс. И все чаще над степными курганами, перелесками, терриконами и копрами шахт появлялись краснозвездные самолеты-разведчики как предвестники грядущей Победы.

 Враг откатился на запад, теряя людей и технику, с Таманского полуострова. Был освобожден Новороссийск, в чем немалую роль сыграла советская авиация. Сталинские соколы в небе и герои плацдарма на Малой земле вместе с мощными ударами Северо-Кавказского фронта генерал-полковника Масленникова перемололи части немецкой 17-й армии под началом генерал-полковника Рихарда Руоффа.

 По итогам воздушного сражения многие выдающиеся советские асы были награждены, а авиационные полки стали гвардейскими. Было присвоено высочайшее звание Героя Советского Союза выдающемуся асу и тактику воздушного боя, теперь уже майору, Александру Ивановичу Покрышкину, а также еще ряду летчиков 16-го гвардейского истребительного авиаполка.

 Александр Волин получил звание майора, и после пополнения и небольшой передышки Отдельная истребительная штрафная эскадрилья продолжила свою опасную, но благородную и нужную боевую работу.

                                                                    *******************

 


Статистика посещений Карты посещений сайта